О Шаламове

Основная идея публицистики Шаламова выглядит примерно так. Существует обычное общество, в котором есть некоторая мораль, этика, нравы. Есть обыватели, которые эту мораль нарушают или соблюдают с разной степенью непоследовательности. И есть воры, существа, представляющие собой совсем не то, что о них думают обыватели. Воры это не сообщество, не субкультура, не секта и не последователи «воровской идеи» как думают многие и как это пытаются представить сами воры. По Шаламову нет никакой тайной «идеи», есть только имитация её существования. А воры это случайное сборище расчеловеченных существ. Никак не сообщество, потому что расчеловеченные существа не способны образовать сообщество. Эта мысль очень проста и очень сложна для восприятия, поскольку обычные люди несут в себе ту или иную нравственность, ту или иную идею, и пытаются отыскать какую-то форму этики у любого человека, пусть и преступника. А её нет. И Шаламов едва ли не единственный, кто сказал об этом. Вот это и есть та главная мысль, которую пытается донести Шаламов, и которой в явном виде нет ни у кого другого. Шаламов настойчиво доказывает, что воровской культ матери такой же наигранный и лицемерный, как и ложь всех воровских устоев. Попадая в условия, где нет «мужиков», нет людей, которых можно грабить, объедать, заставлять работать, воры начинают заставлять работать себе подобных, ломать воровские правила, нарушать слово, терять лицо.

Шаламов глубоко сожалеет о юношах, подпадающих под обаяние воровской романтики, сочувствует каждому сколько-нибудь нормальному человеку, который попадает в поле его зрения. Шаламов пытается изменить общество, а не разрушить его.

Понятно, что Шаламова сегодня пытаются использовать как идеологическое оружие, пытаются слепить нечто подобное Солженицыну, но Шаламов не уважает Солженицына, просто потому, что Шаламов вполне советский человек, коллективист и ничуть не либерал. Да, собственно, и воры советского времени это нечто давно забытое, чего современный студент понимать не может.

(no subject)

Автор «Сказания о Дракуле воеводе» (предположительно думный дьяк Фёдор Васильевич Курицын) настаивал на том, что слово «дракула» по-валашски означает «диаволъ». Думал ли он так на самом деле, сказать сложно – большой был затейник. Современным исследователям известно, что отец Дракулы вступил в Орден Дракона, и было бы соблазнительно сблизить эти два слова, иначе надо объяснять, откуда у набожного Влада такое неблагое прозвище. Некоторые авторы так и делают, у Михаила Одесского можно найти: ««Дракул» означает по-румынски не только «дьявол», но и «дракон»».

Но здесь мы позволим себе не согласиться. В румынском языке есть и слово «дьявол» - diavol, и слово «сатана» - satana, однако слово drac (dracul - определённый артикль) это просто «чёрт», но не «змей» - zmeu, и не «дракон» – balaur. Мы сейчас говорим о словаре современного румынского языка, потому что во времена Дракулы на валашском языке ещё не писали, и язык XV века мы достоверно не знаем.

Удивительно, что раньше никто этого не заметил, но в русском переводе XVII века чешской рыцарской сказки «Повесть о Брунцвике» встречается «дракъ змей», то есть дракон. Чешская сказка, приблизительно XIV века, является переработкой немецкого сюжета, а по-немецки дракон - der Drache. Немцы тогда жили в городах Семиградья (Трансильвания) и немецкий язык был употребим в Венгерском королевстве, что позволяет принять версию происхождения прозвища от Ордена Дракона.

Знал ли об этом автор «Сказания о Дракуле», побывавший в конце XV века в Буде и Сучаве, мы уже вряд ли узнаем.

Олег Талмазан

Румынский - праязык человечества

Я перевёл несколько фрагментов из книги доктора исторических наук господина Андрея Гроза, первого проректора Академии публичной администрации, чтобы русскоязычный читатель мог составить представление о работе.

"Мог ли кто-нибудь тогда (как и сегодня) допустить, что праязык, язык на котором Создатель говорил с первыми людьми, был румынским, а все античные языки, включая греческий, латинский, иврит, санскрит, были изобретены человеком или группой людей, чтобы помешать простым людям объединяться, чтобы использовать их в своих интересах, чтобы удержаться у власти и обогатиться; и для этого же были выдуманы другие боги и другие религии. (стр.6)

Collapse )



Гуманизация мифа в рассказе «Полеты тигра» Олега Краснова.

Кушнир Жозефина,
доктор филологии,
Академия наук Молдовы

Гуманизация мифа в рассказе «Полеты тигра» Олега Краснова.

Humanization of myth as a literary phenomenon formed by three dynamic constants (totem/non-totem dichotomy, the myth of laughter, the myth of non-totem-death’s abolition) is revealed in Flights of a Tiger by O. Krasnov. Individuality represented by the Ich-Form feels its absolute freedom, courage, omnipotence and affinity with harmony, but in a comic way does not dare to aspire it.
Key words: humanization of myth; totem/non-totem, or heaven (Paradise)-life / un-derworld (hell)-death dichotomy; the myth of laughter; the myth of non-totem-death’s aboli-tion.

Collapse )

О памятнике Грозному

Навскидку десяток памятников историческим деятелям, убившим много больше людей, чем Иван Грозный.
Collapse )

Это Наполеон, Кромвель, Кортес, Генрих VIII, Торквемада, Мехмед II, Тамерлан, Чингисхан, Карл Великий, Аттила. Это всё после V века и без Китая, Индии, Юго-Восточной Азии, Африки, доколумбовой Америки.

Идеология и постмодернизм.

Единственное, что отличает постмодернизм от модернизма в литературе, это отказ от самой возможности поиска смысла, сомнение в любой связной концепции (кроме отрицания постмодернизма, естественно, хотя и этот шаг тоже должен быть сделан). Все формальные приёмы, применяемые постмодернистами, множество раз были использованы прежде и признаком постмодернизма быть не могут (аналогия с развратом по Льву Толстому: разврат это не какое-то физическое безобразие, а неверные отношения между людьми). Постмодернизм это игры среди хаоса, ирония на развалинах здравого смысла, и, следовательно, всякая политизированность несовместима с постмодернизмом. Да, постмодернистский текст может включать в себя абсолютно любой фрагмент, даже речь Брежнева на ХХV съезде КПСС, но автор (который, как всем известно, умер) и понимающий читатель не могут всерьёз относиться к содержанию постмодернистских текстов. А ведь по градусу идеологизированности опус "Жизнь с идиотом" Ерофеева равен роману "Как закалялась сталь" Островского, только с противоположным знаком, то есть, это соцреализм взятый по модулю.
Таким образом, из числа постмодернистских текстов можно сразу же вычеркнуть "Андеграунд" Маканина, "Пушкинский дом" Битова, "Прогулки с Пушкиным" Синявского, поскольку там прослеживается отчётливая политизированность, ясная как слеза на студеном стакане. Роман "Кысь" Татьяны Толстой, который университетский курс литературоведения считает постмодернистским романом - вполне рациональный текст, где нет ни намёка на "отказ от поиска смысла". Я уже не говорю о другой перестроечной прозе, которая по степени заданности равна «Малой земле» Брежнева и мало отличается эстетически.
Пожалуй, можно назвать постмодернистскими книги Пелевина (кроме ранних повестей - "Затворник и Шестипалый" и других осмысленных текстов). Но вот что замечательно: отказ от поиска смысла выводит на первый план коммерческую составляющую издательской деятельности, и происходит сближение постмодернистских текстов (того же Пелевина, Эко) с массовой культурой. По формуле Пушкина "не продаётся вдохновение, но можно рукопись продать" - только минус вдохновение.
ПС: Вызывает сомнения и принадлежность к постмодернизму Венедикта Ерофеева, но по другой причине.
ППС: Не очень понятны многолетние ожидания "преодоления постмодернизма". Собственно, отрицанием постмодернизма является гностицизм, а в литературе - реализм и все его разновидности до модернизма включительно. Ни в одном тексте реализм не может отсутствовать совершенно, если только это не случайный набор знаков.

Недетский писатель



Михаил Поторак – один из тех редких взрослых, кому понятен суровый, чистый, безжалостный кодекс чести дворовых мальчишек. Из тех, кто не забыл тропинку в детство, убрав на чердак пыльные коллекции бабочек, солдатиков и корабликов.

Пожалуй, его можно было бы сравнить с Крапивиным – «Мальчик со шпагой», «Та сторона, где ветер» - и, судя по всему, Крапивин действительно оказал на него влияние, но Поторак пишет иначе: у него не прошло, а может быть и не пройдёт, увлечение поэзией.

Разница между прозой и поэзией это, конечно же, не размер и не рифма, а отношение к слову; и мы видим это в попытках поэтов писать прозу – «Египетская марка» Мандельштама, «Охранная грамота» Пастернака. Стиль Поторака - это манера поэта писать прозу, даже если ему кажется, что он уже не пишет стихи. Отсюда и склонность к небольшим формам, миниатюрам, сказкам.

Мир Поторака фантасмагоричен – полусобаки, неясные тени, ползущие сами по себе, шорохи и всхлипы. Бесчисленные воробьи, мелкие полуденные демоны, явно состоящие в родстве с тем самым паскудным воробушком, дерзко отбивавшем синкопы левой лапкой. Но его фантазии трудно назвать фантастикой, потому что характеры его нечисти совершенно живые, а исповедь нежити («На тех скамейках») искреннее и достовернее самого реального реализма.

Есть и другой Поторак – дурашливый, шебутной, гаргантюанствующий, как в «Пьяном сентябре» и «Драконе». Я бы назвал это «розовым» Потораком, в отличие от жёсткого «серого» - «Прогулка», «Корабли», «Про корову», «Заклятие», «На тех скамейках», - и граница между ними довольно отчётлива.

Неловко говорить, что Михаил Поторак – русскоязычный автор постсоветского периода Молдавии. Хотя, конечно же – да, автор, постсоветский, русский, молдавский. Но вне времени, в пространстве интермедий, сказок, миниатюр …